— Но настанет день, — не слушая его продолжал Гладких, — когда Господь сжалится над твоими слезами — Он, Милосердный, простит тебя, как прощает самых
страшных грешников, старайся не противиться Его наказанию, а с верою и терпением переноси его. Ты будешь жить!
Неточные совпадения
Много жестокого,
страшногоСтарец о пане слыхал
И в поучение
грешникуТайну свою рассказал.
Но торжеством его искусства была одна картина, намалеванная на стене церковной в правом притворе, в которой изобразил он святого Петра в день
Страшного суда, с ключами в руках, изгонявшего из ада злого духа; испуганный черт метался во все стороны, предчувствуя свою погибель, а заключенные прежде
грешники били и гоняли его кнутами, поленами и всем чем ни попало.
В «
Страшном суде» Сикстинской капеллы, в этой Варфоломеевской ночи на том свете, мы видим сына божия, идущего предводительствовать казнями; он уже поднял руку… он даст знак, и пойдут пытки, мученья, раздастся
страшная труба, затрещит всемирное аутодафе; но — женщина-мать, трепещущая и всех скорбящая, прижалась в ужасе к нему и умоляет его о
грешниках; глядя на нее, может, он смягчится, забудет свое жестокое «женщина, что тебе до меня?» и не подаст знака.
Игумен не отвечал. Он горестно стоял перед Максимом. Неподвижно смотрели на них мрачные лики угодников.
Грешники на картине
Страшного суда жалобно подымали руки к небу, но все молчало. Спокойствие церкви прерывали одни рыдания Максима, щебетанье ласточек под сводами да изредка полугромкое слово среди тихой молитвы, которую читал про себя игумен.
Огромная, рыжая, басистая, садится она подле Сони и гудит своим «трубным» басом о
Страшном суде, о праведниках и
грешниках, о горячих сковородках, которые предстоит лизать лжецам и клеветникам на том свете.
Фома знает эту
страшную сказку о крестнике бога, не раз он слышал ее и уже заранее рисует пред собой этого крестника: вот он едет на белом коне к своим крестным отцу и матери, едет во тьме, по пустыне, и видит в ней все нестерпимые муки, коим осуждены
грешники… И слышит он тихие стоны и просьбы их...
Грешников давно нет на земле, м-р Вандергуд, — вы этого не заметили? — а для преступников и, как вы неоднократно выражались, мошенников простой комиссар полиции гораздо
страшнее, нежели сам Вельзевул со всем его штабом чертей.
И вот, произнося эти
страшные слова,
грешник стал на голову, весь заголившись, и с наслаждением кувыркнулся. Да, хорошо, если бы все
грешники были такими!
Что же: так тогда и пропадать всей этой земле, которая называется Россией? Жутко. Всеми силами души борюсь против этой мысли, не допускаю ее… а на сердце такая жуть, такой холод, такая гнетущая тоска. Но что я могу? Здесь нужны Самсоны и герои, а что такое я с моей доблестью? Стою я, как голый
грешник на
Страшном суде, трясущийся от озноба и страха, и слова не могу промолвить в свое оправдание… на
Страшном суде не солжешь и адвоката защищать не возьмешь, кончены все твои земные хитрости и уловки, кончены!
Не будем пытаться проникнуть то, чтó в этих книгах есть таинственного, ибо как можем мы, жалкие
грешники, познать
страшные и священные тайны Провидения до тех пор, пока носим на себе ту плотскую оболочку, которая воздвигает между нами и Вечным непроницаемую завесу?